Психонетика @ территория коммуникаций

А потом я отправился с ним в школу, где провел ночь под стражей.
Когда наутро, в девять, меня привели в гавань, там уже собрались
жители деревни - все мужчины и большинство женщин. Люди Антона блокировали
выходы из порта. Само собой разумеется, партизан никто не видел. Среди
сельчан царило уныние. Но поделать они ничего не могли.
В десять показался самолет с "воронами". Разница меж ними и
автрийцами бросалась в глаза. Выучка строже, дисциплина крепче, проблесков
человечности - не в пример меньше. И так молоды все. Это казалось самым
страшным - юношеский фанатизм. Через десять минут акваплан прибыл. Помню
тень его крыл на беленых домишках. Как черная коса. Рядом со мной молодой
рыбак сорвал гибискус и приложил кроваво-красный цветок к сердцу. Все мы
знали, что он имеет в виду.
Виммель ступил на берег. И сразу приказал согнать мужчин на мол;
впервые островитяне почувствовали на своей шкуре пинки и удары
завоевателей. Женщин оттеснили в
прилегающие улицы и переулки. Потом Виммель с Антоном скрылись в таверне.
Вскоре туда позвали и меня. Сельчане принялись креститься, а два карателя
втолкнули меня внутрь. Виммель не поздоровался; он делал вид, что не
знаком со мной. Даже по-английски отказался говорить. С ним приехал
грек-переводчик, из коллаборационистов. Антон был вконец растерян. События
оглушили его, он не знал, как поступить.
Виммель объявил свои условия. Мужчины - за исключением восьмидесяти
заложников - прочесывают остров, ловят партизан и приводят к нему - вместе
с похищенным оружием. Трое дерзких повстанцев должны быть доставлены
живьем. Если мы управимся за сутки, заложников отправят в арбайтлагерь.
Если нет - расстреляют.
Пусть даже мы разыщем партизан, как мы возьмем их в плен, ведь они
вооружены и готовы на все, спросил я. Он лишь взглянул на часы и сказал
по-немецки: "Сейчас одиннадцать утра. Крайний срок - завтра в полдень".
На молу меня заставили повторить все это по-гречески. Толпа
взорвалась протестами, упреками, требовала оружия. Наконец полковник
пальнул из пистолета в воздух, крики утихли. Принесли поименный список
мужского населения. Вызываемый делал шаг вперед, а Виммель лично
определял, кто станет заложником. Я заметил, что он указывает на тех, кто
поздоровее, от двадцати до сорока лет - на годных для лагеря. Но мне
показалось: лучших он отсеивает на погибель. Отобрал семьдесят девять
человек, потом ткнул пальцем в меня. Я стал восьмидесятым.
Мы, все восемьдесят, были под конвоем доставлены в школу; к нам
применили усиленную охрану. Мы сгрудились в тесном классе, без
элементарных удобств, без еды и питья - ведь сторожили нас "вороны" - и,
хуже того, без вестей с воли. Лишь много позже узнал я, что происходило в
тот день на острове.
Оставшиеся на свободе бросились по домам, похватали все мало-мальски
сподручное - багры, серпы, ножи - и собрались вновь, на холме за деревней.
Старики, едва таскающие ноги, десяти-двенадцатилетние мальчишки. Некоторые
женщины хотели присоединиться к облаве, но их отосла-
ли. Чтобы гарантировать возвращение мужчин.
Это жалкое воинство чисто по-гречески ударилось в дебаты. Утвердили
один план действий, затем второй. Наконец кто-то завладел инициативой,
распределил исходные и районы поисков. Они выступили - сто двадцать
человек. Никто не подозревал, что охота, еще не начавшись, обречена на
неудачу. Но даже если партизаны и впрямь скрывались в лесу - сомневаюсь,
что их удалось бы отыскать, а тем более схватить. Столько деревьев,
распадков, скал.
Всю ночь они ждали в холмах, хрупкой цепью поперек острова, в
надежде, что партизаны попытаются прорваться к деревне. А утром - искали,
искали из последних сил. В десять собрались и стали замышлять отчаянное
нападение на островной гарнизон. Но умные головы сообразили, что это
приведет к трагедии пострашнее. Два месяца назад в одном манийском селе
немцы истребили всех мужчин, женщин и детей за гораздо меньшую провинность.
В полдень, с распятьем и иконами, они спустились в деревню. Виммель
ждал их. Парламентер, старый моряк, прибег к последнему средству: солгал,
что они видели партизан, в лодчонке, далеко от берега. Виммель усмехнулся,
покачал головой и приказал схватить старика - восемьдесят первый заложник.
Объяснялось это просто. Немцы к тому времени сами поймали партизан. В
деревне. Но давайте посмотрим на Виммеля.
... Кончис снова хлопнул в ладоши.
- Вот он в Афинах. Группа подпольщиков сняла его скрытой камерой, так
что лик его запечатлен надолго.
Экран опять засветился. Городская улица. На теневой стороне
припарковался немецкий автомобиль, похожий на джип. Оттуда вылезли три
офицера, вышли на прямое солнце, пересекая кадр по диагонали - камера,
очевидно, размещалась на первом этаже дома по соседству с тем, в который
они направлялись. Объектив на миг заслонила голова прохожего. Впереди шел
низенький, ладный. В нем чувствовалось твердое, непререкаемое главенство.
Два его спутника держались в кильватере. Что-то - ставень или штора -
затемнило обзор. Потом возник диапозитив: мужчина в штатском.
- Довоенный снимок. Единственный, который удалось раздобыть.
Невыразительное лицо; губы поджаты. Не у одного Кончиса тяжелый,
неподвижный взгляд, подумал я; бывает и похуже. Лицо на снимке чем-то
напоминало "полковника", встреченного мной на водоразделе; но это были
разные люди.
- А вот фрагменты кинохроники времен оккупации Польши.
Кадры менялись, Кончис комментировал: "Он за спиной генерала" или
"Виммель крайний слева". Хотя видно было, что съемки документальные, меня
охватило чувство, которое всегда возникает при демонстрации фашистских
фильмов, чувство фальши, зияющей пропасти меж Европой, что рождает
подобных чудовищ, и Англией, что неспособна их породить. И я решил:
Кончису надо заморочить меня, внушить, что я младенец, не запятнанный
грязью истории. Но лицо его в отраженном свете экрана вроде бы
свидетельствовало, что он глубже меня захвачен происходящим; что он
дальше, чем я, отброшен на обочину эпохи.
- Партизаны поступили вот как. Убедились, что лодка сгорела дотла, и
дунули прямиком в деревню. Подошли к околице, видимо, в тот самый момент,
как Антон появился у меня. Мы не подозревали, что на отшибе у одного из
них есть родня - семейство Цацосов. Две дочери, восемнадцати и двадцати
лет, отец и сын. Но вышло так, что мужчины два дня тому назад отправились
в Пирей с партией оливкового масла - у них был небольшой каик, а немцы не
препятствовали мелкой коммерции. Девушки приходились одному из партизан
двоюродными сестрами; а старшая, скорее всего - и зазнобой.
К дому они подошли никем не замеченные - в деревне еще не знали о
побоище. Повстанцы, несомненно, рассчитывали воспользоваться каиком. Но
тот был в море. Тут явилась рыдающая соседка и рассказала сестрам и об
убийстве солдат, и обо всем, что я сообщил старейшинам. Партизаны уже были
в надежном укрытии. Где именно они ночевали - неизвестно. Возможно, в
пустом резервуаре. Наспех сколоченные патрули обшарили все дома и виллы,
жилые и нежи-
лые, включая и дом Цацосов, и никого не обнаружили. Мы никогда не узнаем,
были ли девушки попросту напуганы или проявили крайний патриотизм. Но
кровных родственников в деревне у них не было, а отец и брат находились в
безопасной отлучке.
Похоже, наутро партизаны собрались уносить ноги. Во всяком случае,
девушки начали выпекать хлеб. Это заметила сообразительная соседка и
вспомнила, что пару дней назад они уже пекарничали. Чтоб брату и отцу было
чем перекусить в дороге. Соседка, видимо, не сразу догадалась, в чем дело.
Но около пяти вечера заявилась в школу и рассказала все немцам. Среди
заложников были трое ее родных.
Отряд "воронов" ворвался в дом. В этот момент там находился только
один партизан - как раз двоюродный брат. Он спрятался в шкафу. Слышал, как
девушек стали избивать, слышал их вопли. И не вытерпел: сунулся наружу с
пистолетом, выстрелил, пока немцы не опомнились... слабый щелчок. Собачку
заклинило.
Всех троих поволокли в школу на допрос. К девушкам применили пытку, и
вскоре братец раскололся. Через два часа - уже сгустились сумерки - провел
немцев вдоль берега к заколоченной вилле, постучал в окно и шепнул
товарищам, что сестры раздобыли лодку. Стоило им появиться в воротах, их
скрутили. Главаря ранили в руку, но больше никто не пострадал.
- Он был с Крита? - прервал я.
- Да. Похож на того, что вы видели. Пониже и пошире в плечах. Все это
время мы, заложники, томились в классе. Окна смотрели в лес, и нельзя было
видеть, кто входит и выходит из здания. Но около девяти вечера кто-то
дважды жутко закричал от боли, а чуть позже раздался пронзительный вопль.
По-гречески: элефтерия!
Не думайте, мы не стали кричать в ответ. Нет, мы ощутили облегчение:
партизаны пойманы. Вскоре послышались две автоматные очереди. А погодя
распахнулась дверь класса. Вызывали меня и еще одного человека - местного
мясника.
Нас повели вниз, через двор, к тому крылу, где теперь,
по-моему, ваши учительские комнаты - к западному. У входа стоял Виммель с
одним из своих лейтенантов.
На ступенях крыльца за их спинами сидел, обхватив голову руками,
грек-переводчик. Бледный как мел, ошеломленный. В двадцати ярдах, у стены,
я увидел два женских трупа. Когда мы подходили, солдаты как раз
переваливали их на носилки. Лейтенант вышел вперед и знаком приказал
мяснику следовать за собой.
Виммель повернулся, вошел в здание. Его спина удалялась в глубь
облицованного темным камнем коридора. Меня подтолкнули следом. У дальней
двери он остановился, поджидая меня. Из проема лился свет. Я поравнялся с
ним, и он поманил меня внутрь.
Только врач удержался бы от обморока. И лучше мне было упасть. Стены
голые. В центре комнаты стол. К нему привязан юноша. Двоюродный брат. Из
одежды - лишь окровавленная фуфайка, рот и глаза сильно обожжены. Но я
видел только одно. На месте половых органов зияла темно-красная рана. Ему
отрезали пенис и мошонку. Слесарными кусачками.
В дальнем углу лежал ничком еще один, тоже нагой. Я не разглядел, что
сотворили с ним. Но он, несомненно, также был без сознания. Невозможно
забыть то деловитое спокойствие, какое царило в комнате. Там было трое или
четверо солдат - что солдат! профессиональных истязателей, конечно,
патологических садистов. Один из них держал в руках длинный металлический
прут; поверху тот искрился электричеством. Другие были в кожаных фартуках,
вроде кузнецких - чтобы не замарать форму. Разило испражнениями.
Был там и еще один, в углу, привязанный к стулу, с кляпом во рту.

Одна ошибка повлекла за собой другую. Изначально не надо было соглашаться на старостинство. Интеллигентность вредит воле, гордыня человеческая - самый большой враг его. Эта история - полезная и впечатляющая демонстрация для удерживания мета-позиции во всех обстоятельствах.

В "Апокалипсисе уже сейчас" Копполы главный герой достреливает раненую вьетнамку со словами - "Я же говорил, не надо было их останавливать для досмотра". И он более гуманен, чем те, кто думает, что поступают по законам добра.

Староста принял решения труса и цена его доброты - десятки смертей. А всего то надо было прекратить страдания измученного существа.

Dominik, жжешь как всегда :) История конечно СЛИШКОМ мрачновата :) такой пугающий привет от Древних магов новым видящим. гг

Вы мне не поверите , но :

Виммель, как бе Дон Хуан, безупречен
А главный герой - Карлитос, индульгирует как всегда

Магическая история про учителя и ученика, главная идея - различие и конфликт двух противоположных онтологий

1 Конструктивная онтология:

мир воли, фундаментальная неопределенность во всем и противостоящее ему безупречный Выбор нормирующий эту неопределенность. мир постоянно меняющихся переменных который только в Пределе решений обретает желанную значимость.

2 Методологическая онтология:

мир веры, точнее уверенности навязанный их вне, стабильных констант, мир хаоса скрытый его равномерным распределением, наличие сюжета делает хаос похожим на порядок, в отличии от воли в первом варианте.

Виммель и вожак - джокеры шахматисты , если не сдают свою мета-позицию, не проигрывают даже смерти.

Староста терпит поражение в любом раскладе.

тема обыграна много раз в культуре людей - ничего нового

С какой это радости он безупречен? Главаря не расколол, старосту не сломал, политическую обстановку на острове не урегулировал. Приехал, нагадил и свалил. Чтобы безоружных людей расстреливать магия не нужна, достаточно пулемётов. А что Виммель издох только через эннадцать лет в обществе Пэдров и Хуанов, так это потому, что он, гнида, в западной Европе зверствовал, а не в Белоруссии. Советские партизаны не чета греческим. Белорусские бойцы-подпольщики с эсесовскими палачами не церемонились, они гауляйтера угомонили, а таких упырей как Виммель вообще десятками отстреливали.

Полковник и уголовник – типичные отморозки. Для них люди – мусор. Просто в данном конкретном случае один паук схавал другого. А смерти в конечном итоге "проигрывают" все, за исключением разве что вымышленных персонажей (типа Дона Хуана :)). Потому как жизнь не игра, а война не войнушка. "Мета-позиция" же никакая не путёвка в вечность, она – всего лишь способ облегчения страданий (эмуляция смерти при жизни).

Я вас умоляю, какие медитации. Тут всё гораздо прозаичней. Некоторые люди от волнения краснеют, некоторые – бледнеют. Одни перед лицом смертельной угрозы, обычно, впадают в самозабвенный кураж, другие, как правило, обделываются. И то, и другое – нормальные вегетативные реакции, обусловленные соответствующими гормонами, что регулируют баланс кровотока. Норадреналин обеспечивает программу "берсеркер", включая боевое состояние подгонкой крови к голове и передним конечностям. Адреналин же облегчает организм и врубает ноги. У подавляющего большинства людей при столкновении с сильной опасностью срабатывает адреналиновый эффект. Но иногда попадаются "талантливые особи" (типа Уголовника), которых от страха всегда плющит по норадреналиновому алгоритму. Впрочем, если обычного человека загнать в угол, то он, с высокой вероятностью, из зашуганной овечки превращается в яростного зверя (поведение Старосты перед расстрелом).

P.S. По-настоящему эффективные бойцы (например, Майк Тайсон, который как-то признался, что перед каждым поединком у него дрожат колени) получаются из адреналиновых людей, научившихся преодолевать страх. Норадренолиновые вояки действуют примитивней – у них довольно быстро "падает забрало" и они тупо прут буром, забывая и про тактику, и про технику.

Ох уж эти белорусские партизаны : )

Drafter , механизмы сознания и морально этический выбор, две разные вещи, которые Никак не соотносятся.

Вы же их лепите в одну кучу.

У честного и порядочного налогового инспектора и у полковника, могут быть одинаковые механизмы сознания.
У доброго олимпийского чемпиона и вожака, могут быть одинаковые механизмы сознания.

Интересно выделить именно их, эти абстрактные механизмы сознания, отдельно от личностей и ситуации вокруг них.

Это я и пытался сделать в своем предыдущем посте.

Хорошо, тогда будем двигаться к полному пониманию.
Из того, что было сказано тобой выше, можно составить следующие синонимические ряды:
1) Виммель, вожак - ДХ (учитель) - безупречность - конструктивная онтология - космос - сектор универсального (своеволие, технология) - победа (и даже над смертью)
2) Староста - КК(ученик) - индульгирование - методологическая онтология - хаос - сектор тотального (сценарий, методология) - поражение.
Они противоположны друг другу, будучи конфликтными, но с приоритетом первого, и как-то относятся к абстрактным механизмам сознания. Последние в свою очередь не имеют никакого отношения к морально-этическому выбору.
Правильно?

Я пока пытаюсь понять ход твоего мышления:)

а) отредактировать свое сообщение могу только я или админ, ты его отредактировал в воображении:)
б) ничего я не перепутала. Хаос и космос в этих рядах из МК,а не из Дацюка - как в твоем третьем камменте. Т.е. они должны выглядеть так:
1) Виммель, вожак - ДХ (учитель) - безупречность - конструктивная онтология (хаос) - космос - сектор универсального (своеволие, технология) - победа (и даже над смертью)
2) Староста - КК(ученик) - индульгирование - методологическая онтология (порядок) - хаос - сектор тотального (сценарий, методология) - поражение.

а) Как функционирует слово удачное в этих 2 предложениях? почему, например, не написать технологическое противостояние вместо технологически удачного? Что тогда означает технологически неудачное противостояние, методологически неудачное объединение?
б) я отредактировала твое объединение - там соединение, мы же говорим о тотальном, а не локальном:).
в) на территории порядка и хаоса в МК находится по 4 сектора, почему ты выбрал именно универсальное и тотальное? Потому что понятия ТВ конструктивная онтология и методологическая онтология сходны с технологией и методологией МК? Потому что противостояние похоже на натяжение?
г) забегая наперед, скажу, что в МК " воля" не конструктивна (не творящая из хаоса, и не совпадает с понятием волевой позиции у ОГ, откуда происходит развертывание).

Смотрю карту и вижу:
а) универсальное и тотальное взаимосвязаны и составляют один вектор - магический (горизонтальный по сути) и противостоят религиозному вектору абсолютного и трансцендентного (вертикальный). если уж сравнивать персонажей, то старосту и вожака я бы разместила на вертикали, а Виммеля - на горизонтали. ДХ и КК вообще сложно однозначно протовопоставить.
б) победу и поражение ввел ты сам в первом комментарии как результат действования из сооветствующих онтологических позиций. У тебя вышло, что тот, кто действует из конструктивной позиции, побеждает, потому, что она явлется метапозицией. Методологическая позиция - проигрышная.

А теперь мое толкование того, что ты хотел сказать, и выводы.
Конструктивная позиция - творящая, онтологизирующая, а методологическая - описательная в рамках уже заданной онтологии. Потому первая фундирует вторую и дает альтернативные возможности. Хаос и космос косвенно к ним причастны . Я пока вообще б их не трогала.
Свободный выбор делается из первой позиции. И также в морально-этическом аспекте.
В основу ТВ положено различие различий. Сектора МК строятся на различных способах мышления разделять и объединять. Если сопоставлять ТВ и МК, то сектора МК являютя приемами конструирования. Позиция конструирующего как таковая, имхо, находится в абсолютном.
Противостояние и соединение в свою очередь ты понимаешь по аналогии с волевой медитацией как растождествление и отождествление с формами мира, структурами сознания и пр.

Вот с этим я, пожалуй, соглашусь :)

Разумеется, неоднозначно. Мы ж люди всё-таки, а не детерминированные автоматы. Вот взять, к примеру, какого-нибудь заурядного паучка. Никогда не угадаешь, как он себя поведёт, если его пугнуть. В одни разы начинает улепётывать вприпрыжку, в другие же – шлёпается навзничь и прикидывается дохлым шлангом. Так ведь то ж – насекомое безмозглое, а тут целый человек (пусть и с отбитой головой :)). Мне кажется, Тайсон на определённом этапе своей карьеры просто, что называется, "потерял страх". Тупо уверовал в легенду про "железного Майка" – начал недооценивать противников, хуже готовиться к поединкам, стал, в общем, утрачивать боксёрское мастерство и былое хладнокровие. Это всё, наверное, и привело к тому, что он повёлся на грязные провокации Холифилда, взбесился и потерял контроль над агрессией.

"Момент Перехода" – это что?